Метаданные — это знание, и знание не является проблемой само по себе

Джефф Джарвис, 31 декабря, 2013

Этот пост я написал для Гардиан, в защиту той позиции, что основная проблема АНБ связана не с приватностью, а с превышением правительством своих полномочий, а также с его уклонением от общественного контроля.

Я поддерживаю мнение судьи Ричарда Леона, что массовый сбор правительством метаданных достиг “почти Оруэлловских масштабов” и не согласен с решением судьи Уильяма Поли III, что сбор АНБ таких данных и эффективен, и совершенно легален.

Но меня беспокоит, что судьи — как и многие комментаторы, и даже сам Эдвард Сноуден — рассматривают эту проблему в неверной плоскости. Я вижу определенную опасность в обсуждении деятельности АНБ как проблемы приватности. Концентрация на приватности может иметь негативное влияние на нашу концепцию знания, наше право знать и интерпретацию Первой поправки. Напротив, я полагаю, что это спор о пределах власти — не столько о том, что правительству (или кому-либо еще) позволено знать, но о том, что правительству, учитывая его уникальные возможности, дозволено делать с этим знанием.

Действительно, Четвертая поправка, на которую часто ссылаются в этой дискуссии, явно нацелена на контроль общества над правительством:

Право народа на охрану личности, жилища, бумаг и имущества от необоснованных обысков и арестов не должно нарушаться. Ни один ордер не должен выдаваться иначе, как при наличии достаточного основания, подтвержденного присягой или заверением; при этом ордер должен содержать подробное описание места, подлежащего обыску, лиц или предметов, подлежащих аресту.

Начиная с процесса Брандейса и Уоррена в 1890 г., Четвертую поправку интерпретировали как защиту частной жизни, также как и Первую поправку (свободу совести) и Пятую (свободу не свидетельствовать против себя). Однако в каждом из этих случаев конституционное право установлено не столько для достижения приватности, сколько против неограниченного вмешательства со стороны правительства.

Возвращаясь к дискуссии вокруг АНБ, зададимся вопросом, являются ли метаданные об участниках коммуникации приватными. В прошлом такие данные по умолчанию считались публичными, поскольку как только информация становится известна третьей стороне, она не может считаться приватной. Для того, чтобы письмо было доставлено, информация на конверте — данные об отправителе и получателе — должна быть раскрыта множеству третьих лиц, участвующих в доставке: почтальонам и сортировщикам отправлений. Поэтому она не является частной. Та же самая теория была в свое время применена к телефонии, поскольку телефонная компания должна знать отправителя и получателя вызова, чтобы обеспечить соединение. Таким образом, считает правительство, оно может искать и собирать подобную информацию, не нарушая приватности.

Судья Леон возражает, отмечая, что масштабы современных метаданных влияют на их содержание. Мы сегодня используем телефоны для гораздо большего, чем совершения звонков:

Попросту говоря, люди в 2013 году находятся в совершенно иных отношениях с телефонами, чем 34 года назад…. Записи, которые раньше содержали лишь случайные кусочки информации, ныне складываются в целую мозаику — постоянно обновляемую картину его жизни.

Все это верно, но аргумент Леона опасен следующим. Заявив, что каких-то знаний слишком много, мы неизбежно закончим поиском границы, за которой начинается «слишком большое» знание. Мне бы не хотелось, чтобы эта граница когда-либо была проведена. Начав с утверждения, что плохие вещи могут происходить только лишь благодаря знанию, вскоре мы попадем в ловушку контроля за распространением знаний — как много можно знать, кому и что можно рассказывать. Всё это — основа для цензуры и тирании.

Я также опасаюсь негативного влияния этого аргумента на восприятие публичного. Если знание публично, оно становится общественным благом. Тот, кто распространил знание, более не вправе его ограничивать — ни в том, кто им будет пользоваться, ни в том, что он с этим знанием будет делать. Вот почему я возражаю против замечания Вице-президента Европейской Комиссии Вивьен Рединг о праве быть забытым — такое право означало бы, что некто сможет указывать остальным, чего они не вправе знать. Я также против идеи, что должна существовать презумпция приватности на публике, поскольку это лишило бы журналиста — а значит и любого из нас — возможности рассказать о том, чему он был очевидцем (в том числе действиям официальных лиц). Это также затронуло бы возможности исследователя собирать информацию в поисках скрытых связей и зависимостей.

Каждый раз, когда я сообщаю вам что-либо о себе, это само по себе делает информацию публичной в определенной степени. Всё, что произойдет с этой информацией дальше, уже не находится всецело под моим контролем, но зависит от вас. Поэтому в Public Parts я определил приватность как этику обладания чужой информацией и ее дальнейшего распространения (исходя из того, может ли оно причинить вред кому-либо) и публичность как этику распространения своей собственной информации (исходя из того, может ли оно помочь кому-либо).

Когда я работал над Public PartsДана Бойд объяснила, что мне следует различать сбор и использование информации.

“Приватность,” сказала она, “это не вопрос контроля доступа к информации, это вопрос контроля ее использования… Когда вы заходите в мой офис в поисках работы, то с первого взгляда я могу определить ваш пол, расу и возраст.” Законы против дискриминации не запрещают ей знать эти кусочки информации обо мне. Вместо этого, они запрещают ей использовать их против меня при найме. Конечно, она может отказать мне из-за моих седин. Но если будет доказано, что ее решение было основано на моем возрасте, она будет признана виновной в дискриминации.

Бойд указывает на важное следствие таких ограничений: “Если вы не можете воспользоваться информацией, это снижает стимулы к ее поиску.”

То, что нам следует ограничить — при помощи законодательства и открытого рассмотрения судами, Конгрессом, прессой и гражданами — так это возможности АНБ использовать информацию против кого угодно — гражданина США или иностранца — в отсутствие выдвинутых обвинений в преступлении, вне процессуальных норм и без судебного ордера. Но разве мы не имеет этого уже сегодня: не этого ли требует Четвертая поправка? Что ж, именно к этому сводятся наши споры: является ли сбор метаданных о телефонных переговорах — с кем я разговаривал, когда, и что делал потом — просто сбором публичных данных, или же это эквивалент слежки за каждым моим шагом. Правительство не должно вести слежку иначе как в случаях, когда оно обязано и вынуждено это делать. Подобная слежка за невиновными лицами со стороны правительства является злоупотреблением властью.

Но далее мы завершаем вопросом, должны ли эти данные где-либо храниться — может ли правительство требовать от телефонной компании, провайдера или оператора кредитных карт хранения этих данных таким образом, чтобы правительство могло их затребовать. Полагаю, это должно определяться отдельным набором принципов, с учетом рисков и выгод для меня в хранении этих данных, с предоставлением мне информации о том, что происходит и возможности принять обоснованное решение. Это не означает, и не может означать, что я вправе требовать полного контроля над любыми данными о том, в чем я принимал участие, поскольку эти данные возникают из взаимодействия разных сторон, имеющих собственные права и интересы.

Нам следовало бы вести этот спор, опираясь на принципы. Например, если наша почта первого класса защищена от просмотра без ордера, то и все наши частные коммуникации — с использованием электронной почты, чатов, Скайпа, или на базе любого будущего изобретения — должны получить аналогичную защиту. Если метаданные в большом масштабе — телефонные данные — запрещены для сбора правительством, то аналогичные ограничения должны действовать и для малого масштаба — Почтовой службы США (которая фотографирует и регистрирует каждое отправление)? Проблема в том, что эти законы были сформулированы для определенной технологии — физической почты — тогда как их следует устанавливать на основе определенного принципа.

Считать, что метаданные — или Большие данные (Big Data) — плохи и опасны — ничем не лучше, чем считать, что плоха любая технология — потому лишь, что ее можно использовать в преступных целях. Я совершаю транзакции с Google’s Waze, позволяя ей знать, где я живу и работаю, затем, чтобы получать информацию о дорожной обстановке. Я позволяю Googe запоминать мои поисковые запросы — хотя мог бы использовать анонимный режим — потому что я ценю более релевантные результаты поиска. Я уже писал, что местной газете следовало бы собирать информацию обо мне, как это делает Google, чтобы сообщать мне именно ту информацию, в которой я нуждаюсь. Я понимаю, что Target вынужден обрабатывать информацию о моей дебетовой карте и использовать пин-код для совершения транзакции, но я ожидаю, что они будут держать эту информацию в тайне. Я также ожидаю, что мой госпиталь, Слоан-Кеттеринг, будет собирать информацию о том, сколько пенисов — включая мой — функционируют после операции на простате только лишь затем, чтобы использовать эти метаданные о возрасте и результатах операций, чтобы лучше помогать будущим пациентам. Разумеется, я ожидаю, что эти данные будут анонимизированы.

Каждая из этих операций предполагает сбор и использование метаданных, но управляется рядом принципов, основанных на интересах владельца данных, правах и ответственности, и эти принципы должны быть публичными, чтобы пользователи могли принимать решения на их основе. (См. управление связями с владельцем данных как попытку кодифицировать этот подход.)

Доступ к этим данным со стороны правительства, в свою очередь, должен быть определен гораздо более жестким набором законов, вытекающих из тех принципов, что установлены в Билле о Правах, учитывая, что правительство может быть заинтересовано в тайном использовании информации против нас. Является ли массовый сбор, анализ, и использование метаданных со стороны АНБ нарушением Четвертой поправки? Полагаю, да, поскольку оно ведет слежку за невиновными гражданами, рассматривая всех нас, как преступников в своих сетях, без должного к тому основания и вне процессуальных норм. Как заметил Джей Розен: “Моя свобода нарушена, поскольку кто-то имеет власть делать со мной то, что хочет. Это вопрос не приватности; а свободы.”

Приватность важна, и она нуждается в защите. Но основной проблемой является не приватность, как и не существование каких-либо технологий или данных самих по себе. Проблема АНБ в том, что во всей своей деятельности, ставшей публичной благодаря Сноудену — не просто сборе метаданных, но и тотальном контроле интернет-коммуникаций, создании лазеек в технологиях и других попытках преодолеть защиту информации, шпионаже в отношении иностранных лиц и компаний — правительство превысило свои полномочия и уклонилось от общественного контроля. Меня гораздо меньше волнует то, что правительство знает обо мне, чем то, чего мы не знаем о правительстве.

Яндекс.Метрика